УДК 130.2: 7.038.6 ББК 87.667.1 К 16 Издание осуществлено при поддержке профессора Вадима Гусаченко Рекомендовано к печати ученым советом илософского факультета арьковского национального университета имени В.Н. Каразина (протокол № 11 от 22 июня 2010 года) Редколлегия выражает благодарность Центру визуальной культуры и медиа-коммуникаций Харьковского национального университета имени В.Н. Каразина и кафедре культурологии Харьковской государственной академии культуры за помощь в подготовке этого издания Редакционный совет: B.C. Бакиров, Н.С. Бусова, С.А. Голиков, В.В. Гусаченко, Л.Н. Дениско, С.А. Заветный, И.В. Карпенко, Н.С. Кораблева, A.M. Кривуля, О.Н. Перепелица, М.Е. Шильман Редакционная коллегия: Л.С. Гоц, Д.В. Петренко, Н.С. Прилипченко, Л.В. Стародубцева (гл. ред.), Ю.В. Школьник К 16 Какой модерн? Философские рефлексии над ситуацией пост/недо/ after-post/пост-пост... модернизма : Колл. моно графия, посвящ. 70-летнему юбилею д. филос. н., проф. А. А. Мамалуя. В 2 т. / Харьк. нац. ун-т имени В.Н. Каразина ; под. ред. Л.В. Стародубцевой. — Т. 1. — X. : ХНУ име ни В.Н. Каразина, 2010. — 374 с. ISBN 978-976-8308-03-01 В коллективной монографии представлены материалы дискуссии на тему «Какой модерн?», инициированной в 2007-2008 гг. доктором философских наук, профессором Александром Мамалуем. Благодаря конкурсу эссе и научно-исследовательских работ на ту же тему дискуссия приобрела характер всеукраинского полилога, посвященного опыту философских рефлексий над ситуацией пост/недо/ after- post/ пост- пост... модернизма. Для философов, культурологов, социологов и всех гуманитариев, интересующихся поиском альтернатив угасшему постмодернизму. УДК 130.2: 7.038.6 ББК 87.667.1 © МамалуйА.А., 2010 © Коллектив авторов, 2010 © Стародубцева Л.В., сост., ред., предисл., дизайн, худож. оформл., 2010 © Соломяиый Р.Н., дизайн обложки, 2010 © Харьковский национальный университет имени В.Н. Каразина, издание, 2010 ISBN 978-976-8308-03-01 МОДЕРН, КОТОРЫЙ СМЕЕТСЯ Михаил IIIильман Принцип современного мира требует, чтобы то, что каждый должен признавать, обнаруживало себя ему как правомерное. Г.В.Ф. Гегель 1 После шумного взрыва смеха мы еще долго стояли перед этим фаллосом современности. Ж. Деррида 2 Циркуляция вопроса «какой (же) нынче модерн?» отмечает время, исхода из которого по-прежнему нет. Несмотря на то, что многоликая «современность», похоже, утвердилась навечно, уже имеющий свою историю (!) постмодерн (или, с оглядкой на поставленный © Шильман М.Е., 2009 Гегель Г.В.Ф. Философия права. М.: Мысль, 1990. С. 352-353. Деррида Ж. О почтовой открытке от Сократа до Фрейда и не только. Мн.: Современный литератор, 1999. С. 242. 1 2 244 Модерн, который смеется вопрос, — ?-модерн., что может считаться эквивалентом) до сих пор остается, по словам Ж. Бодрийяра, «неопознанным теоретическим объектом»3. Такое положение вещей как нельзя лучше характеризует (текущее) состояние состояния постмодерна. Заведомая невозможность установления жестких демаркаций между модерном и постмодерном лишний раз подтверждает (как оказывается, едва ли не бесконечную) способность модерна к изменениям. В этом смысле наблюдающееся на текущий момент выступает и как «неоконченный проект», и как «не-спроектированный конец», — состояние, лишенное и проективности, и окончательности. В то же время, наблюдение какого-то «другого модерна» указывает на некое различие, грань которого уже (всегда) перейдена. Модерн как «не-иное» уступил место модерну, склонному к мутациям, но при этом всякий ?-модерщ выделяясь из модерна, является, в первую очередь, модерном. Модерн de facto* продолжает оставаться тем богатством, наследием и капиталом, — одним словом, тем состоянием — которое позволяет современности и получать свои дивиденды, и эпатировать себя растратами. Двойственность и двусмысленность понятия «состояние» отсылает и к модерну — как долгой истории накопления, сбережения и приумножения, и к постмодерну — как возникающей «после истории» щекотливой ситуации наследования, расплаты и раздела. В отличие от производства, несомненного самого по себе, всякая дистрибуция сама по себе сомнительна. Если постмодерн наследует модерну, а модерн достается постмодерну в наследство, то их стык — вдвойне сомнителен. С одной стороны, как убеждает Ж.-Ф. Лиотар, «все, доставшееся в наследство, даже пусть и 3 Меланхолический Ницше. Беседа с Жаном Бодрийяром. См.: http://www.gtmarket.ru/laboratory/publicdoc/gtmarket/2006/663. 245 Михаил Ш и л ь м а и от вчерашнего дня... должно быть подвергнуто сомнению»4. С другой стороны, подозрительны всякая претензия на статус наследника и любая попытка вступить в права на наследство. Модерн является основанием/состоянием (для) постмодерна; не имеющий собственного основания постмодерн есть (как) состояние/диагноз модерна. Соучастие обоих модернов в современности очевидно, а значит, речь в дальнейшем следует вести о смысловых оттенках дистанции между ними и об использовании постмодерном своего достояния. Постмодерн должен пониматься технологично — как обогащение модерна, исчерпавшего или, точнее, обеднившего собственные ресурсы. Его «отличает» от модерна извлечение «полезных ископаемых» из «философских отвалов» — обнаружение, актуализация и (пере)запуск в оборот маргинальных, «побочных», не афишированных или приговоренных к умолчанию проблем и тем, которые были о (т) ставлены и (за/от) брошены модерном как неудобоваримые. В ретроспективе может показаться, что они «играют в паре»: их сопряжение как нечто не-единое, нецелое, но «общее» удерживает дистанцию, подобную той, что неизбежно возникает между стратегией распашки новых земель и рекультивацией старых угодий. Обнаруживая (еще) нечто в модерне, постмодерн обнаруживается (там же): как тут не согласиться с Ж.-Ф. Лиотаром, видящим в постмодерне спрятанную часть модерна и «разработку упущенного изначально»5. Постмодерн и «входит в модерн» (Ж.-Ф. Лиотар), и «проступает в модер4 Лиотар Ж.-Ф. Ответ на вопрос: что такое постмодерн? // Ad Marginem'93. Ежегодник Лаборатории постклассических исследований Института философии РАН. М.: Ad Marginem, 1994. С. 321. 5 Ljyotard J.-F. The Postmodern Explained. Minneapolis: University of Minneapolis Press, 1993. P. 80. 246 Модерн, который смеется не» (В. Велын), и — «в форме возобновления и необходимости наверстать упущенное» (П. Слотердайк) — является/питается отходом (от) модерна. Настоящее же — после калькуляции доходов с модерна и расходов на модерн — зачастую видится не преходящим, а отходящим. Переосмысленное Бодрийяром понятие «отходов» как нельзя лучше подходит для определения постмодерна как состояния невозвращения и тотальной обратимости — не имеющей основания и контура фигуры бесконечного Re-. В таком смысле/ключе постмодерн — это не flashback*, а recycling. Современность, по мнению Бодрийяра, уже не различает используемое и оставленное; в ее (полном?) распоряжении есть «...отходы, всего лишь отходы... это не следы прошлого и не руины, которые все-таки представляют собой почтенные памятники старины»6. Отходам не находится оппозиции — «невозможность определить, что же является отходами другого... позволяет любому термину быть отходами другого...» — а потому «...отходы заставляют вас смеяться»7, оказываясь нео(б/т)ходимы. В этом смысле проект модерна как истовое и бескомпромиссное производство «серьезного знания» неизбежно вызывает почтительный смех, служа, в известной мере, и отходами от того знания, которое не выдерживало (в свое время) проверки на серьезность, и путями в обход постановки вопросов, казавшихся философски смехотворными. Констатируя принципиальную невозможность какоголибо безотходного производства, постмодерн вносит смещение в классическую субординацию серьезного и несерьезного, предлагая игру, в которой всякое знание служит отходом (для/от) другого знания. Оппозиции, где каждому члену, находящемуся на своем (законном) месте, «не Ъодрийяр Ж. Город и ненависть // Логос. 1997. № 9. С. 107-116. Baudrillard J. Simulacra and Simulation. Michigan: University of Michigan Press, 1994. P. 157. 6 7 247 Михаил Шильман до смеха», сменяются сегодня диспозициями, в которых jto-решение проблем достигается посредством вольного jto-мещения элементов. Исходя из этого, есть резон вести речь о постмодерне как о смещенном модерне. То есть о модерне, прямо или косвенно равняющем в правах смех и мудрость в качестве (взаимных) отходов друг друга. Любые «отходы модерна» есть также и «обходы модерна» — попытки каким-то образом и обойти («обогнать»), и избежать («не повторить»). Постмодерн ищет различные пути о(б/т)хода модерна, чтобы его о (б) ставить. Он отстраняется и отстоит от модерна, но, в то же время, отстраивает его. В итоге, отстающий от постмодерна и отстаиваемый им же модерн неизменно каким-то образом остается отстоянным отстоем: «...модерн остается обречен на самого себя...» — заключает Слотердайк — и добавляет: «Мы говорим "постмодерн" со смущенной улыбкой, как если бы знали, что он должен был бы называться "ещемодерн"»8. В продолжение этой мысли (пост)модерн приходится ассоциировать с возгласом «ах, оставьте!» — отчасти игривым, предельно двусмысленным, сопровождаемым и смущением, и улыбкой. Когда имеет место «возвращение отходов»9 — констатирует Бодрийяр, — остаточное становится избыточным. Модерн отходит, оставаясь смущенным. Ylocmмодерн — это «черная метка» модерну, на оборотной стороне которой нацарапано «смещен». Что, впрочем, не означает ни устранения, ни уничтожения, ни снятия — это есть см(е/у)щение, перехват власти, в результате чего безусловная серьезность развенчивается, удаляется... но не отбрасывается, а остается — лишенная величия, «играющая отходную», вызывающая смех. 8 Слотердайк П. После истории. См.: http://www.nsys.by:8101/klinamen/fila22.html. 9 Baudrillard J. Цит. соч. 248 Модерн, который смеется (Превращения отходов провоцируют двусмысленность и смех, — «они непристойны, поскольку они обратимы и заменяются внутри себя» (Бодрийяр). Современность как «непристойный модерн» (С. Жижек) смешна. Облеченный недоверием и смущением модерн, теряющий, по свидетельству Лиотара, все признанное «великим» и всех признанных «великих»10, оказывается смехотворен. Смехотворность, в данном случае, означает не столько ничтожность текущего ?-модерна по сравнению с Модерном, сколько саму способность современности смеяться. Современное состояние вызывает смех (на себя), в виду того, что оно не может ни отвратить(ся) (от) отходов прошлого, ни предотвратить (своих) отходов в будущем. Деформация модерновой диалектики попытками чистого сохранения — возведением мавзолеев и мумификацией тел (в равной степени тел физических, политических или социальных) сыграла с модерном дурную шутку. Размягчая «снятие», подразумевающее не бальзамирование, но очистку, претензия на окончательное и не-снимаемое утверждение привела к не-утвердительности модерна. Как только модерн перестал выполнять ассенизационные функции в отношении самого себя, он (из/за)гадился. Отказывая модерну в признании его величия, насмехаясь над модерном, постмодерн в первую очередь выпускает на волю и реабилитирует некогда погребенный модерном смех. Как утверждает в тон Ф. Ницше Ж. Делез, «смех обладает «великим свойством» и в качестве такового он способен заменить «великого героя» или вообще «великое» метанарраций.11 Так, «смеясь, человечество прощается со своим прошлым» (Маркс), но — вживляя в него современность и застывая (навсегда?) в неподдельно прощальных 10 11 АеяезЖ. Лиотар Ж.-Ф. Состояние постмодерна. M.: Алетейя, 1998. С. 10. Ницше и философия. M.: Ad Marginem, 2003. С. 376. 249 Михаил Ш и л ь м а н позах. С известной долей иронии диагностирует это состояние и Лиотар, полагая, что постмодерная современность «...не является модернизмом в своем завершении, а модернизмом в своем зарождающемся состоянии, и состояние это постоянно»12. Постоянность зарождения модерна, будучи в то же время и постоянностью прощания с модерном, создает анекдотическую ситуацию «стояния в дверях», где «прощаться» не означает «уходить», а «медлить» не означает «оставаться». В этой безысходно возникающей неловкой «промежности», в опере-буфф, которую ставит постмодерн, модерн volens nolens* исполняет (невеселую арию «еврейского гостя» — того, кто прощаясь не уходит. Однако же, эта партия, полная (не) скрываемого нарциссизма, необходима, — ибо современность жива как реинкарнация того, что «изначально» (со)держится в модерне и (про)является в его обращении к себе. В определенном смысле постмодерн — это поза брошенного модерна, позаброшенный модерн, (уже) непризнанный модерн — не снятый, не избытый, но рассмешенный. Модерн, который (наконец-то) смеется. Так сбывается мечта Ницше — замена величия высшим, «золотым смехом», который подрывает трагичность труда и борьбы: именно «смех осуществляет "трансмутацию мучения в радость"»13. Смех лишается ярлыка «злого недуга человеческой природы» (Т. Гоббс) и преступает запрет на изображение в роли того, что «одолевает достойных людей» (Платон), — теперь он «по праву» символизирует разрушение всякого механизма безусловного признания. Смех, определяемый Ж. Деррида как «утверждение, постороннее всякой диалектике»14, «обезоруживающий взрыв» 12 Лиотар 13 Ж.-Ф. Ответ на вопрос: что такое постмодерн? С. 321. Деяез Ж Цит. соч. 14 Деррида Ж. Голос и феномен. СПб: Алетейя, 1999. С. 204. 250 Модерн, который смеется высекается из (того, несмешного) модерна как нечто «внеположное дискурсивности и проективности». Постмодерн не прогрессирует и не причиняет прогресса; смех не снимает и не снимается, — в этом залог их союза. Гегель не мог не заметить таящейся силы смеха, в котором «...находит свое воплощение ощущаемое за счет смешного предмета согласие субъекта с самим собой»15. Но — доверимся Деррида — «...в гегелевской системе смех отсутствует...»16. За смехом стоит «переворачивание» без снятия, уничтожение без сохранения, самонаслаждение субъекта, достигающееся без усилий. Смех возникает тогда, когда «...нечто сразу превращается в свою противоположность, следовательно, непосредственно само себя уничтожающее...»17. В гегелевском мире смех безответственно несет слишком простую, «незаслуженную» свободу, — ощущение свободы без борьбы, отпущение грехов без покаяния. Он не чинит преград и не преодолевает их, играя «поверх барьеров». И смех над модерном, поверх модерна — лишний пример того, как невозможно вчистую освободиться от представляющегося предельно смехотворным. От того, что ничтожится, не уничтожаясь, снижается, не унижаясь, и уходит не уходя. Текущая ситуация «современности» характерна не столько унижением или принижением, сколько снижением модерна — имеется в виду намеренное «опускание уровня», «понижение градуса». Постмодерн — это сниженный модерн, понижение степени модерного. Что не может означать ни (полного) падения модерна, ни (полного) «падения планки» модерна. Собственно, модерн — с оглядкой на его многолетнюю выдержку — проверяется не на вкус, но на крепость. Он не исключается из меню, присутствует в асГегеяъ Г.В.Ф. Энциклопедия философских наук. Т. 3. M.: Мысль, 1977. С. 122. Лиотар Ж.-Ф. Состояние постмодерна. С. 10. 17 Гегель Г.В.Ф. Энциклопедия философских наук. С. 122. 15 16 251 Михаил Ш и ль м а н сортименте, приправляется различными ингредиентами, сервируется и — потребляется. Подогреваемая идеями Просвещения безотносительная потребность в модерне превратилась на сегодняшний день в обставленное множеством условий потребление модерна. Оказалось, что модерн не само-ценен и его можно (и должно) «оценить по заслугам». Вопрос «Во сколько нам обошелся проект Модерна?» получил свое постмодерное разрешение: модерн в формате самоцели был оспорен, а его постоянная и несомненная (а потому — «непотребная») ценность модифицировалась до переменной потребительской стоимости. Таким образом, выйдя во второй половине XX века на мировой рынок в поисках своего «негероического» потребителя, модерн оказался и преданным, и проданным. Постмодерн как преданный модерн — это и последствие предательства модерна, и состояние неотступности, неотвязности, несвободы (от) модерна. Принципиальная невозможность окончательного освобождения (потребителей) (от) (модерна) вынуждает в наше время предельно сближать такие понятия как «свобода» и «баланс». Уравновесить держателя истины — Спасителя, который «никогда не смеялся» (У. Эко), — может лишь утверждающий истину со спасительным смехом. То есть тот, у кого сохраняется «инстинкт истины» (Ж. Деррида) и кто дает согласие на «игры истины» (М. Фуко), но — с ницшеанской уверенностью в том, что «...ложной назовется у нас всякая истина, у которой не было смеха»18. Воскресение освобождающего (ся) смеха диктуется — опять же — двуличием современной ситуации: с одной стороны, философия пребывает в контрактном размежевании с силами не-философскими, представляющими для нее 18 Ницше Ф. Сочинения в 2 т. Т. 2. M.: Мысль, 1990. С. 153. 252 Модерн, который смеется (серьезную) опасность, и — как замечает Делез — «...если ей суждено умереть, то по крайней мере это будет смешно»19. С другой стороны, философия контрастно сторонится сил «экстра-философских», по чьим правилам она должна была бы (продолжать) вести борьбу за «всеобщее признание» с предельной серьезностью и риском для жизни. Результирующим же оказывается то состояние контра(с/к)та, в котором философия не « собирается с силами», чтобы соперничать, и не гарантирует серьезность своих претензий. Напротив, ее разбирает смех. Как заметил Кант, освобождающий «жизненные силы от затруднений» «смех разбирает нас сильнее всего тогда, когда нужно сохранять серьезность»20. В нашем случае затруднения, вызванные чрезвычайной плотностью (недавнего) модерна, указывают на очевидный избыток серьезности, который требует «разрядки». Необходима рефлексия, в ходе которой (с)проектированное и (почти) построенное не разрушается, но разбирается (со) смехом. Пост смеется над модерном как Слуга — над Хозяином: не претендуя на его место, не имея своего. Философия не без опаски идет на (не)серьезные «разборки с модерном», т.е. на разбор (результатов/остатков/ отходов) модерна: она разбирает признанные мыслительные конструкции, констатируя тот факт, что в них гипертрофия одних элементов сопрягается с атрофией других. В то же время, охота за модерновыми диспропорциями оборачивается эффектами «пере-регулирования» философского дискурса. Атрофированные элемента модерна гипертрофируются постмодерном и наоборот — гипертрофии модерна остаются без привычной подпитки. «Очередной» модерн остается очередным нарушением «процессов питания» западноевропейской мысли, ведущим к очередным патологическим изменениям, т.е. к неизлечимой дистрофии, которая (уже дав19 Делез 20 Ж. Переговоры. СПб: Наука, 2004. С. 177. Кант И. Соч. В 6 т. Т. 2. M.: Мысль, 1964. С. 211. 253 Михаил Ш и ль м а н но) должна быть понята как если не синоним мышления вообще, то как его существенный и (не)устраняемый признак. В «итоге», деконструкции постмодерна — как попытки нейтрализовать «нарушенный обмен веществ» — оставляют современность в длящемся (полу)разобранном состоянии (раз)решения своих противоречий, что есть — в гегелевском смысле — игра, спорт, эрзац «признания». Ибо признание, которое подразумевает сокрытие истории упущенных возможностей и снятие заслуг, уже не признается. Напротив, (пере)избытку модерна требуются сбалансированность, уравновешенность, рассредоточение, чему и служит смех, способный и отказать в признании, и воздать/получить по заслугам. На наших глазах смех разбирает (посп) модерн, который смеется с риском для смерти над риском для жизни. Это смех над «(раз)ряженным» Модерном: над «платьем короля», над тем, что/кто рядится в модерн, над мутациями и имитациями модерна. Смех, разражающийся над модерном, утверждает « разреженный » модерн, понижая плотность среды последнего для того, чтобы она была не только средой героического присутствия, но и средой повседневного обитания, «реального» обывания. (Пост)гегелевский вариант «просвещенного модерна» квалифицируется постмодерном как «беспросветный модерн», потому как обнаружить какойлибо (про) свет «за Гегелем, в его необъятной тени» (Деррида) не представляется возможным. Нынешний вариант ответа на хрестоматийный вопрос «что такое просвещение?» неминуемо связывается со всем тем, что (философии) остается — со смехом «над Гегелем» и «над снятием» (Деррида). Подобный ответ будет и анализом модернового наследства — «светоносных метафор», и расширением артикула технологий светотехники. В любом случае он будет игрой с изменением углов освещения, открывающей новые контрасты. И эта игра—с (пере)отбрасыванием теней, с попытками а la Ницше 254 Модерн, который смеется пройти(сь) «над» и «поверх» — чревата всеми видами поверхностности, и триумфами поверхностей. Пожалуй, корректно было бы говорить не о состояние постмодерна, а о его состояниях, имея в виду принципиально открытое множество. Раз выбранный модерн превращается сегодня в разобранный модерн — незаконченный в каждой из своих моделей и недостаточный в каждом из своих определений — т.е. в длящееся избрание (какого-то, очередного) модерна. Разбирая модерн (на части), а тем самым и выбирая/извлекая модерн (из модерна) по частям, постмодерн отказывает модерну в признании единственного образа целого. Этим он оказывает (всем) поистине неоценимую услугу: поднимает модерн не снятием модерна, а тем, что поднимает его на смех. Умение о(т)казываться, «имеющееся» на сегодняшний день в качестве нефиксированного «состояния», — это модерн, поставленный на дыбы/поднятый на дыбу. Это некий modernus (e)rectus* — современность напряженная, вздыбленная, (при)поднятая, (was)двигающаяся. Это модерн, сохраняющий свои черты, родимые пятна и «правильную осанку» — не пепел, но сам Клаас, который еще слишком дорог уму, но уже не принимается слишком «близко к сердцу». 255